Как тихо, спокойно и безмятежно. Пожалуй даже слишком, словно весь лагерь, а впрочем, отчего же один только лагерь - весь лес замер, затаившись и постепенно обретая прежние силы после внезапно разгоревшейся, словно жадное пламя костра, войны. Без сомнений, не один только коты зализывали болезненные раны - каждое дерево их родного дома будто вместе со своими чадами глубоко переживало бедствие, однако все чаще мерный шелест молодой листвы опять становился шелестом, а не шипением разъяренных котов и треском разрывающихся шкур, и словно все медленно, но верно возвращалось в нужное, прежнее русло. И все же...
...И все же было что-то странное, отвратительное, неправильное в этом всем. Война... надо же, какой глупостью эта бессмысленная война кажется теперь, когда спустя несколько бесконечных дней ты волен лицезреть ее руины с высоты прочной ветки дерева, когда отшумели последние отголоски битвы и прекратили свое мельтешение бесконечные острые когти, располосовавшие одну-единственную ночь на множество кровавых лоскутков. Когда ты - это опять ты, и прошедшее становится всего лишь одним из прожитых потрясений. Но как были те, кто быстро оправлялся от полученных ран, так оставались и такие, что едва смогли выдержать ошеломляющий удар судьбы. И эти странные, разительные изменения тяжелым пасмурным облаком нависли над ранее собранным и сплаченным лагерем. Это была черная, унылая болезнь.
"Какая бессмыслица", - Камнелом нахмурил морду, позволив одному-единственному блеску голубых глаз обнаружить собственное присутствие в густой тени древесной кроны. Нельзя сказать, чтобы он с привычной черствостью пропустил всеобщее горе мимо себя, однако все чаще и чаще он чувствовал за собой вину в том, что он переживает не так, как должен переживать. Его угнетали потери в рядах соплеменников, многочисленные ранения на шкурах котов и внезапно обрушившийся устой мерной, повседневной жизни, этот четкий механизм ежедневной рутинной работы, который он так настойчиво отлаживал каждый день, но он знал наверняка, что не может так глубоко переживать и сочувствовать, как обязан был это делать уважающий себя глашатай. И порой в ночной темноте, когда все соплеменники отходили в хрупкий и беспокойный сон, когда их лагерь окутывал мрак беснующейся ночи, когда лесные владения оглашало поминутное тяжелое уханье совы, он забывал о тяжестях и суматохе повседневных проблем и ненавидел и презирал себя так, как не презирал еще никого другого. И каждый раз он видел только их... горящие алчной яростью глаза, здесь, прямо перед его носом, стоит только протянуть лапу! И он протягивает, он открывает пасть, он обнажает клыки, чтобы впиться в податливую шею, но... "Тернозвезд тебя подери!" - и Камнелом рывком поднимается на лапы, от чего ветвь под ним начинает опасливо раскачиваться.
"Тернозвезд тебя подери..." - в который раз мысленно повторяет он, ведь единственное, о чем он жалеет в полной мере - так это о том, что не от его лапы пал этот алчный и вероломный злодей.
Ломает ли война? Да, ломает, дробит на множество частей, но как же уродливо в конце концов они срастаются.
Он видел каждый день своих соплеменников, налаживал внутриплеменные дела, забывал о собственных ранениях и обеспечивал лагерь свежей пищей, он старался быть твердой опорой угнетенному предводителю и надеждой на спокойное сытое будущее для родного племени, он точно знал о скором благополучном исходе и близком просвете в их всеобщей жизни и каждый раз уверял в этом остальных, но так и не смог с чистой совестью смотреть в чужие глаза. Разве трогали его чужие страдания и внутренние муки? Нет, он беспокоился только о внезапно рухнувшей системе, об этом тернозвездовом механизме, неожиданно потерпевшем крушение в пучине хаоса и беспорядка, причиненного безобразной войной, и внутренний голос неизменно твердил ему, что все в порядке, что так и должно быть. Он внутренне не был честен и чист перед своими соплеменниками, но еще больше - перед самим собой.
Так сможет ли теперь кто-нибудь объяснить ему, кем он стал?

И едва ушей глашатая коснулось едва слышное шипение и скрежет когтей о кору (хоть, впрочем, это было не удивительно - казалось, никогда прежде лагерь не был так молчалив, как последние дни), как тот, распахнув глаза, с какой-то прирывистой поспешностью поднялся на лапы, выгибая спину и разминаясь спустя недолгое лежание. Выглядел он, честно сказать, весьма помято, но едва ли это могло выделить его на фоне не менее измученных соплеменников. Бессонница эпидемией стремглав разнеслась среди котов, и вот теперь даже Камнелом, никогда прежде не жаловавшийся на сон, ощутил на себя все прелести беспокойного ворочанья на подстилке. Для него, привыкшего ложиться рано и едва ли не с первыми лучами солнца на ногах встречать новый рассвет, было особенно сложно приспособиться к этому хаотичному распорядку дня, в котором ночные бдения до самой полночи становились привычным занятием. "Нет, надо с этим что-то делать и как можно скорее." И иссиня-серый, уже окончательно утвердившись в собственных мыслях, несколько раз провел языком по всклокоченной местами шерсти, приводя ту в порядок, а заодно и прикрывая буреющие и постепенно покрывающиеся сухой зудящей коркой раны, а затем уже куда более собранный и решительный уверенным прыжком покинул воинское дупло. Мало-помалу соплеменники в общей своей массе приходили в себя, порой даже над лагерем раздавались безмятежные, как и прежде, беседы, а вечернее вылизывание заменяло собой нервные и ужимистые переглядки между котами, что перед сном неизменно выглядывали из своих дупел в тайном страхе оказаться застигнутыми врасплох внезапно вернувшимися Речными, и словно бы мерная жизнь возвращалась в прежнее русло, а значит пора было делать дела и налаживать пошатнувшуюся и едва не рухнувшую систему. Их систему.
Довольно быстро, однако уже не так проворно Камнелом преодолел древесный ствол и оказался на поляне, и взгляд его приковала к себе фигура белесого Жеребца. Честно сказать, глашатай уже даже успел полностью позабыть об их недомолвках, как минимум потому, что в данной ситуации скалить друг на друга зубы за каждое неправильное слово было бы по меньшей мере глупым, по большей - сущим самоубийством. А потому иссиня-серый вскинул хвост привычным для него флажком и направился к соплеменнику, взглядом стремясь оценить степень тяжести полученных им ран, что ввиду длинной и густой шерсти было довольно сложно.
- Как самочувствие? Что о твоих ранах говорит Шипохвостка?

- Разумеется, отошел. Иначе и не может быть, - отзывается Камнелом, чуть сузив голубые глаза, что в сгустившихся вечерних сумерках тускло блестят бледновато-синим блеском. Он был в полном порядке, во всяком случае те неглубокие ранения, что он успел получить от когтей Речных котов, затягивались на удивление быстро, как это часто бывает у молодых и здоровых котов, и едва ли могли доставлять ему большие неудобства при охоте. Ведь не зря же он с самого начала относился к тому крохотному количеству воинов, на чьи плечи лягла главная забота о благополучии тяжело раненых. И его это целиком и полностью устраивало: лежать в целительской бесполезным балластом, зная наверняка что там, снаружи, товарищи с лап сбиваются, чтобы обеспечить лагерь всем необходимым - ужаснейшая из всех существующих пыток, вы так не считаете?
- Шипохвостка постаралась как следует, многие идут на поправку.
"Кроме твоей сестры, Жеребец. Хоть, впрочем, ты и без меня это прекрасно знаешь", - уже мысленно закончил иссиня-серый, не желая напоминать беляку о страшных ранах, сваливших рыжую с лап. С того самого дня, когда над поляной прогремели последние звуки битвы, и до нынешней ночи молодая воительница безвылазно лежала у врачевательницы, и пока что дела ее шли не лучшим образом. Во всяком случае слишком мало добрых вестей могла сообщить о ней Шипохвостка, и Камнелом... воспринял это с облегчением? Нет, точно нет, он так же, как и его соплеменники, беспокоился о ней, тем более что не одна она оказалась в таком тяжелом состоянии, но от чего-то иссиня-серый чувствовал, что дышится ему теперь гораздо легче.
- Хорошо, что ты в порядке. Охотники с минуты на минуту вернутся в лагерь с добычей, и нужно будет опять засылать кого-то в патруль. Но я думаю, что тебе еще рано заниматься ловлей дичи, а вот отнести вместе со мной ужин к старейшинам и в целительскую будет как раз кстати.

…Чья-то огромная, внушающая туша навалилась на него сверху, заставляя его со всего размаху въехать подбородком в землю и почувствовать во рту солоноватый, металлический привкус крови. Голова, принявшая на себя едва ли не основной удар, закружилась, все на мгновение погрузилось в кромешный мрак, а дыхание перехватило, как бы сильно он не старался противостоять ужасной, ноющей боли. Кот думал было, взвыть от боли, когда когти некого вражеского Война добрались до его худущих боков, но лишь сильнее стиснул в зубы, в силу мелких размеров успевая отскочить в сторону, попадая в самое сердце битвы. Но именно в этот момент Клюквенный может увидеть, замерев, что именно творилось на поле боя. Коты, снующие туда сюда коты, их глаза, сверкающие решимостью, ненавистью, яростью, запах крови, затмевающий, дурманящий рассудок, клоки кошачьей шерсти, летящие ото всюду и дикие возгласы, ревы, всплески эмоций и бешенства. Где-то, сквозь пелену, застилающую глаза, он может различить и своих соплеменников, кидающихся едва ли не в центр битвы, забирая себе противников крепче и крупней, чем они сами, но делая все то, чтобы защитить свое племя. Шерсть на загривке резко поднимается вверх и совсем еще юный Ученик понимает, что бездумно стоять  на месте и ждать, пока кто-то убьет его мгновенным укусом в шею-мысль наиглупейшая, а потому, собрав весь свой бунтарский нрав, бросается вперед, наперерез одному из грузных Речных Войнов...
Клюквенный резко дернулся, вскинув голову и тут же, очнувшись в холодном поту, оглядывается по сторонам, в очередной раз изучая палатку Оруженосцев и снова понимая, что его снова одолевают, казалось, нелепые кошмары. Но все, как и в реальности, все так, как и в тот злополучный день. Шумно выдохнув, юнец распушает шерсть, медленно опуская вздыбившийся загривок и приводя в порядок сбившееся дыхание. В такие моменты, его сердце отбивало бешеное ча-ча-ча по ребрам, желая вырваться, освободиться из тесных "оков". Прохлада ночи неплохо влияла на разгоряченный разум, освобождая его от назойливых мыслей и давая хоть секунду отдыха. — Держи себя в руках, мышеголовый идиот! — то и дело бросает внутренний голос и Клюквенный медленно встает, выпрямляется и по привычке горделиво вздергивает подбородок. Да, теперь он в порядке и никакие лишние воспоминания о недавних событиях не дадут ему окончательно сойти с ума. Кто, кто, а этот длиннолапый древолаз умел трезво смотреть на ситуацию, каким бы ехидным характером не обладал.
...Вражеские когти полосуют спину и бока, даже шерсть, неприятно слипающаяся от крови не спасает от злосчастных, горящих жгучим пламенем ран. Он продолжал неистово сопротивляться, наконец, имея возможность выбраться и теперь, водя кота за нос, прыгал, точно кролик с Пустошей, пытаясь хоть как-то вымотать его, потому как знал - своей личной силой такого бугая ему не взять. А других Оружесноцев, готовых помочь, по близости не наблюдалось. Все же, Речному удалось зацепить юнца за загривок и едва ли не подмянуть под себя, продолжая неистово полосовать спину и плечи, оставляя глубокие, кровоточащие порезы...
Клюквенный тряхнул головой, приосанился, на секунду даже нахмурился и потрусил к выходу из палатки, с такой же быстротой любого древолаза спускаясь по ветвям вниз. Он все еще выглядел потрепанным, уставшим и замученным, но держался, однако, молодцом, лишь изредка посещая палатку Шипохвостки, дабы сменить присохшую травяную кашицу. Да, с его малыми габаритами, немногими умениями враждебные Воители потрепали его достаточно сильно, ведь Клюкве приходилось действовать благодаря уворотам, а это, скажу вам, не слишком эффективно против грузных прибрежных котов. Прижмут к земле  и можешь распрощаться с жизнью.
Спрыгивает на подсохшую кочку, только теперь замечая, что здесь есть еще кто-то. Жеребец и Камнелом. Что ж, ладно. Припадая на правый бок, светло-коричневый Ученик поковылял вперед, приветствуя немногочисленных соплеменников и кивком головы:
— Здрасте-е-е, — в обыденной ехидной манере тянет он, усаживаясь неподалеку и приподняв уши, вслушиваясь в разговоры старших Древесных.

Отредактировано Клюквенный (2013-11-05 10:31:17)

Становилось теплее и, ступив лапами во звонкою росу, невольно улыбаешься, чувствуя всю прелесть наступающей весны и разгорающихся повсюду запахов свежей, еще нетронутой листвы. Приятно, особенно когда наконец можешь почувствовать минутное спокойствие после прошедшей войны. Все постепенно возвращалось на свои места, входило в обыденный ритм и древолазы будто начинали жизнь заново. Медленно, но верно. Те, кто был ранен, медленно перебирались в свои палатки, заполняя и Воинскую, и обитель Оруженосцев, кто потерял родных, близких мирился, начинал жить и с этой болью - моральной. А Клюква также как и все отходил от полученных травм и всюду совал свой любопытный нос в поисках Янтарозвезда - нет, он точно запропастился куда-то. Даже иссиня-серая шерсть Камнелома нет-нет, а мелькнет в лагере, а Предводителя не видать уже порядком давно. Не уж-то, с ним что-то случилось во время битвы? Нет, тем более этот кот всячески помогал юному, неопытному Оруженосцу во время битвы и это, скажу вам, было весьма кстати во многих ситуациях.
Малец повернул голову, повел носом и осмотрелся по сторонам, будто все же пытаясь уловить хоть кусочек  шкуры наставника. Но нет. Как назло.

Она очнулась, жмурясь от стянгивающих кожу кровавых корок, пристроившихся в одном месте под животом. Больно, но ощущение покоя, правда фальшивого, заметает следы нагрянувшей Войны, несущей на спине неизбежную Смерть.
Медносвет привстала, опираясь локтями о мягкий мховый порог палатки целителя. Ее нынешнее состояние наконец позволяло увидеть всех в привычной и родной обстановке, а не под криком смешавшихся котов, и не сквозь когти и сверкающие окровавленные зубы. Набрав больше воздуха в легкие, она постаралась выйти в приподнятом настроении.
Где же ты?.. - подумала про себя рыжая, даже не зная, к кому обращаясь. Звала ли она Спасение?  Племя Звездных предков? Или кого-то другого,  того, кто на самой земле может предотвратить этот беспорядок, и кто нужен был ей сейчас...? Несвойственной ей тяжелой походкой пламенная появилась в центре лагеря. Мысли Медносвет хаотично рыскали в поисках ответа, но внешне она сохраняла прежний добросердечный вид. Взгляд такой же мягкий и медовый, способный согреть в своих волнах любого Деревесного кота, и лишь где-то в глубинах ее очей сверкала тревога. Словом, она вроде и ни как не изменилась, оставаясь такой же хрупкой и как прежде, заметной в травянистых зеленых гущах и сероватых кучках тающего снега, благодаря своей яркой шкурке...
На полянке уютно расположилась парочка живых душ. В воздухе витал запах  свежей дичи, тащущий своими цепкими руками-ароматами за нос. Легколапа пригладила встопорщенную шерстку на груди шершавым языком. В голове вдруг возник случай, когда еще маленький Камнелом сделал ей замечание о  неаккуратности. Хотя кому врать, теперь всегда после сна кошка вспоминала строгий тон иссиня-серого, и тут же приводила в себя порядок. Привычки..
Опустив голову набок, воительница прищурила янтарные глаза, пытаясь определить силуэты соплеменников в послесонной беловатой пелене. Сморгнув пару раз, как она всегда делала, ее морда приобрела наидружелюбнейшее выражение, и передвигаясь с задержками, миниатюрка обходила грязные лужи, приближалась к тихо беседующим. Она сразу определила того, кто сидел чуть поодаль ее: ну разве спутаешь родную белую спину с чем-то другим? 
- Жеребе-е-ц, - сладко протянув, прохрипела Медносвет. Сейчас она была как никогда рада встретить родную кровинушку, пускай и иногда вредную и самодовольную. Обернув пушистым хвостом лапы, сестра уставилась на брата, приподняв брови в какой-то требовательности, и навострив медноцветные уши. На самом деле, трясти что-то важное с древолаза она не собиралась, просто хотела словить весь поток свежих новостей, и растаять в бесконечной болтовне обоих сторон. На время их встречи рыжая совсем забыла о той тьме, обступавшей круг всех этих котов.

Отредактировано Медносвет (2013-11-26 21:40:32)